Чикина (chikina) wrote,
Чикина
chikina

Categories:

А.Е. Осипов, продолжение

Показалось, что ему скучно среди нас. Первокурсники всегда невольно оценивают отношение преподавателя к ним. А преподаватель вольно-невольно старается произвести впечатление. Но первую лекцию он начал вяло, печально глядя на пёстрое сборище вчерашних школьников. Это был какой-то обзорный курс русской прозы последних десятилетий. Не помню, сколько времени я мирно конспектировала услышанное, пока вдруг не поняла, что нечто изменилось. Включился свет – у Александра Евгеньевича закончились обязательные слова, и пошла великолепная отсебятина.
То, как он умел рассказывать о писателях, как декламировал стихи и как много знал всего обо всём – стало легендой, притчей во языцех. А меня больше всего удивляло в нашем учителе умение мгновенно переключаться с тихой грусти на вдохновение – игривое или восторженное – а потом так же резко – обратно. В тот, первый раз (кажется, речь шла о Довлатове) Осипов заставил аудиторию хохотать, а потом вдруг опять сник, погасил взгляд и подвёл итог коротко и печально: «Почитайте, почитайте». Он всегда печалился оттого, что по-настоящему читающих студентов на литфаке – маловато…

После занятий Александр Евгеньевич частенько уходил вместе с Ромашем. То в одну сторону вдоль по улице Ленина, то бишь, Астраханской, то бишь, снова Ленина, то – в другую. Думаю, они по очереди провожали друг друга до остановки. А однажды я видела, как они стояли вдвоём на перекрёстке Ленина-Свободы, что-то пламенно обсуждая и размахивая руками, как маленькие дети. Давно уже загорелся зелёный для перехода, но они не обращали на это внимания, что-то доказывая, выкрикивая и перебивая друг друга. Так смачно – мне даже завидно стало.
Мы Виталия Лукича сначала не очень жаловали. Больно экстравагантен он был со своим наивным космополитизмом и скептическим отношением к женской аудитории. Но после той встречи я Осипову поверила и на Ромаша стала смотреть чуть иначе, с интересом что ли.
Спустя пять лет – на прощании с бедным Виталием Лукичом – Осипов – где-то в стороне от толпы – опять же как-то по-детски, в ладони, навзрыд плакал. Ничего больше не помню из этого дня, только эта сцена врезалась в память…

А на пятом курсе я, изменив другому кумиру, Попову, у которого писала диплом, пошла к Осипову на спецкурс. Владимир Алексеевич даже выразил своё недовольство, пригрозив покарать меня как-нибудь страшно за это бегство. Спецкурс Осипова назывался «Культура русского зарубежья». Семинар в расписании значился в субботу первой парой. Очень смешно – это на пятом-то курсе. Сначала ходили, честно, потом реже, реже. Я ходила. И вот однажды (или даже дважды) мы с Александром Евгеньевичем оказались вдвоём в аудитории на целых полтора часа. По теме, не по теме, о литературе и о жизни – сколько мы всего переговорили! Сейчас уже не помню, о чём именно – тогда, но с тех пор (спасибо моим спавшим согруппникам) я стала видеть в Осипове не только учителя, но и друга.

А потом была вот ещё какая история. На кафедре литературы, из письменного стола Попова пропал мой черновик дипломной работы (единственный экземпляр, написанный от руки, плод трёхмесячного труда). Я сначала не испугалась даже, подумала – чья-то шутка. А тут Сафронов панику поднял – мол, кража, пропажа, средь бела дня и всё такое. Я поплакала-поплакала, подождала недельку-другую и стала прикидывать, как по обрывкам, планам и черновикам всё это дело восстанавливать.
А тут экзамен по истории русской критики. У Осипова. Прихожу я уже ближе к концу приёма, стою с учебничком напротив кафедры, жду своей очереди. Наши отстрелявшиеся выходят из аудитории – довольные и не очень – и рассказывают, что каждому Александр Евгеньевич задаёт по дополнительному вопросу. Вроде как не по теме. Например, кому посвящён «Евгений Онегин» или «Маленький принц», где похоронен Пушкин или Лермонтов, как настоящая фамилия Марка Твена или Демьяна Бедного. Остальные, ещё не зашедшие на экзамен, судорожно перебирают всё, что есть в голове, касающееся псевдонимов и посвящений. Вдруг распахивается дверь кафедры, на пороге Сафронов: «Воронцова!»
Я: «Я».
Он: «Ваше? Получите», - и протягивает мне мою тетрадочку желанную, утерянную, многострадальную.
Я открываю рот от изумления и счастья, и тут меня зовут мои согруппники, мол, пожалуйте в кабинет. Я, как была с открытым ртом, так и захожу, беру билет, сажусь готовиться. Как сейчас помню: первым вопросом был – один из множества – о Белинском, вторым – что-то о Владимире Соловьёве. Сажусь отвечать. Осипов только глянул в билет, так сморщился кисленько, мол, опять Белинский. Хотел сразу к Соловьёву приступить, а потом вдруг говорит:
«А, хотя, нет. Попробуйте мне рассказать о Белинском то, чего я сегодня ещё не слышал».
А до меня человек пять уже на все лады про Виссариона Григорьевича отстукали. Но тут у меня вдохновение приключилось, я поняла, что всё можно. И покатилась с горки о том, что Белинский – это тип лесковского праведника, человек, на котором город держится, которому всегда до всего есть дело – в хорошем смысле, конечно. Александр Евгеньевич серьёзный, кивает, начинает что-то от себя в том же духе добавлять. Потом вспоминает, что экзамен, берёт мою зачётку и вдруг говорит:
«Представляете, Олеся, какое странное дело. Прихожу я сегодня утром в институт, захожу на кафедру, а у меня на столе ваша дипломная работа лежит. Кто-то, видно, почитать взял, а потом – подкинул».
Пятёрку мне ставит, а сам, как будто извиняясь, добавляет:
«Надеюсь, вы не подумаете, что это я взял».
А я зачётку беру и отвечаю:
«Александр Евгеньевич, я никогда ничего плохого о Вас не подумаю. Но мне было бы очень приятно и лестно, если бы Вы, именно Вы прочитали мою работу и что-нибудь о ней сказали».
Он кивнул, и после этого – на протяжении лет эдак восьми – я тащила или посылала ему на прочтение чуть ли не каждое своё стихотворное и прозаическое слово. И он всё безропотно прочитывал.
В некоторых из нас Александр Евгеньевич верил.

И ещё одна вспышка памяти. Выпускной. Уже к концу подходящий банкет, преподы начинают потихоньку разбредаться, выпускники ещё пьянствуют кто во что горазд. А я сижу на какой-то трубе за столовой, одна, почти ничего не соображая. У меня тогда большое горе было. И вдруг откуда ни возьмись – подходит ко мне Осипов. Может, он меня в окно увидел, может, случайно заметил, когда домой направлялся. Подходит и говорит мне, говорит что-то, очень тепло и спокойно, просто: «Не надо искать смысла, смысл в том, чтобы жить. Пойми это, и постепенно станет легче».
Через несколько лет я ему за эти слова спасибо сказала. И заодно вернула их, когда ему самому тяжело было.

А потом мы стали общаться несколько странным образом. Мы не встречались, не переписывались, не созванивались, а разговаривали через нашего общего знакомого, некоего С. Переехав в Петербург, я регулярно передавала приветы моему любимому учителю, столь же регулярно получая ответы. Я просила дать ему прочитать мою писанину, и С. довольно подробно пересказывал отзывы Александра Евгеньевича. Порой Осипов был беспощаден: он критиковал, редактировал, иное просто вырезал под корень. Мы не переписывались, но перемысливались и вместе работали – на большом расстоянии друг от друга. За это ему моё огромное спасибо.
А новости о личной жизни Александра Евгеньевича, попадавшие ко мне через С., не радовали. Проблемы в семье, на работе, болезненный переезд из дома в новую квартиру – чем я могла помочь? Ничем, только тёплыми словами поддержки, посылаемыми издалека.
И всё-таки ещё один раз мы встретились. Оба немножко смущались, но тем для разговора было не занимать. Осипов, как всегда, что-то интересно рассказывал, но я заметила, как сильно он поседел и больше прежнего – погрустнел. Спрашивал, как выглядит небо над Петербургом, жаловался, что студент пошёл нынче не тот, ленивый и нелюбопытный, кажется, читал стихи своего папы (свои – не читал).
Потом мы пошли провожать меня до какой-то там остановки, шли дворами, и я, очарованная встречей и его рассказами, сама не поняла, как вынырнули из дворов на площадь Ленина. «Он волшебник, - подумалось мне, - но очень усталый волшебник».
Написанную после этой встречи повесть я Александру Евгеньевичу посылать не стала: слишком много было от него самого в образе моего героя. Вряд ли бы это его порадовало, вряд ли бы это ему помогло.
Может, это правильно, что я не попала на похороны. Так он для меня живее, буду перемысливаться с ним и дальше.  

О. Воронцова

____________________________
Вспоминая Сашу Осипова

Откликаясь на просьбу Оли Чикиной - моё воспоминание о Саше Осипове:



Начало 1980-х, рязанский пединститут. Готовим конкурсный творческий вечер к летию чего-то. Саша Осипов - и в этот раз ведущий обще-институтского вечера.

На сцене Осипов уже, можно сказать, давным-давно прижился. У него звучный красивый голос, рост, мужская стать. Опять же писал он тогда стихи "под Маяковского" и очень любил их зычно "вколачивать" со сцены. В связи с чем не вылазил из различных городских-областных-республиканских конкурсов.

А тут вдруг - страшно "кексует" на сцену выходить, номера объявлять. Мандрагора на него какая-то напала - и баста.

Уговариваем-утешаем его за кулисами (два здоровенных деревянных забора по бокам сцены, изображающие ниспадающие занавесы, заменяли тогда в пединституте кулисы). А у Саши зубы стучат - буквально.

- Ну вот прими стаканчик "Рислинга", успокойся - говорим мы распадающемуся нашему ведущему. "Рислинг" - это такое недорогое столовое сухое вино было. Довольно кислое, на мой вкус. Но студиозусы очень любили, особенно на литфаке, потому как сухое потягивать, когда кругом водку хлещут, - это как бы интеллигентно и артистично.

Саша зубами стучит, но стаканчик-другой-третий принимает с благодарностью.

- Рислинг, Саша — первое дело при мандраже — говорим. Ты Рислинга еще глотни!

А Осипов всё глазом в план концерта - зубрит имена выступающих. И вроде бы как успокаивается постепенно.

Тут мимо нас - уже пробирается на сцену целая толпа девушек в длинных юбках. Это значит - пединститутская концертная "коронка" тех лет к выступлению готовится - знаменитый студенческий хор под управлением Геннадия Борисовича Гинзбурга.

Так Саша Осипов и должен был объявить. Зал уже и ладоши приготовил для приветственных аплодисментов.

И в торжественной тишине богатый осиповский голос с пафосом изрек:

- ...под управлением Геннадия Борисовича (и - со значительной паузой) РИСЛИНГА!!!

Зал на долю секунды онемел, дрогнул и - забился в хохоте, повизгивании, ржании.

Бесконечных пять минут, пять замечательных и страшных минут, мечущиеся по залу замы деканов, кураторы студенческих групп, комсорги и прочие представители власти не могли совладать с бурной стихией веселья.

Мы за кулисами-заборами так просто по полу катались.

Тут багровый, как чищенная свекла, маэстро Геннадий Борисович строго застучал дирижерской палочкой о микрофонную стойку. И стихло постепенно в зале. Только прыгали бесенята в глазах у самых беспутных студентов...

...И ведь сколько потом времени прошло, а идет по институтскому коридору маэстро, или Осипов Саша из курилки у актового зала появится - тут же раздастся чей-то мечтательный возглас: - Эх, братцы, сейчас бы Рислинга холодненького стаканчик!

Андрей Блинушов,
январь 2012
________________________________
Разбито зеркало. 
Дыра. 
В стене. В уме.
И режут руки
Осколки.
Заметая муки,
Сжимаем раму в тишине...
Но свет! Что в зеркале пылал!
В сердцах и душах отраженный,
Он не угас!
Пусть преломленный
Он радугой преображенный
Как хор свечей во тьме бездонной
Вновь среди нас!..

Леша Воронин
_________________________________
Года полтора-два назад (по ощущениям) Ольга Максимова предложила нам с друзьями посетить очередное заседание клуба "Гонобобель", что имеет прописку в Свободном лицее. Тогда мы помышляли об открытии "СоЧи" в галерее-клубе 42, потому интерес к «литературным салонам» города был весьма велик, да и подогревался тем фактом, что данный конкретный вечер посвящался воспоминаниям Александра Евгеньевича о друге его семьи Константине Георгиевиче Паустовском. Да, Ольга не просто пригласила, она попросила прийти и поддержать человека редких душевных качеств, истинного интеллигента, потрясающего рассказчика и чтеца, настоящего учителя литературы… Поддержать в сложнейших жизненных обстоятельствах, подробности которых меня повергли в длительный ступор…Да, конечно, придём, а как иначе…Мне повезло познакомиться с Александром Евгеньевичем году в 94-ом, он вёл у нас русскую литературу. К тому моменту обучение на литфаке  для меня было чем-то третьестепенным, дополнением к другим более захватывающим занятиям. Мои амбиции начинающего актёра перекрывали тягу к знаниям, она фактически отсутствовала, и винил тогда я никак не себя, а скорее преподавательский состав: а кто как не они должны вызывать и поддерживать интерес к своему предмету, почему нельзя подавать материал не так сухо и монотонно, зачем читать лекции так быстро, что не успеваешь записывать? Иначе говоря, некорректная профориентация, завышенные самооценка и требования к другим вызывали во мне только раздражение… Но и здесь были исключения: Александр Евгеньевич Осипов – самое яркое. С первой же лекции стало понятно, что литфак в моей жизни – не спроста, тут есть, у кого и чему поучиться. Деликатная экспрессия, с которой этот Человек делился с аудиторией своими знаниями, не могла оставить равнодушным никого. Да, в какой-то степени эта самозабвенность обескураживала, но его артистизм завораживал и увлекал, умение удерживать внимание и яркий дар рассказчика очень выгодно отличал Сан’евгенича от большинства преподавателей… И вот – спустя 15 лет – мы – в Свободном лицее, заседание «Гонобобеля» немного задерживается: на всех не хватает стульев, «докладчик» отдаёт свой («Чай, не рассиживаться  пришёл»), заодно дожидаемся припозднившихся. Пересекаемся взглядами, здороваемся, подмечаю лёгкое волнение, но всё-таки я удивлён: внешне  Александр Евгеньевич держится бодрячком, ничто не выдаёт в нём надломленного и разуверившегося человека. Теперь я понимаю, что в какой-то степени эти силы ему придали люди, пришедшие послушать Осипова, поддержать его. Не мог он себе позволить предаться унынию и проявить слабость перед теми, кто внемлет ему. Вечер выдался на редкость лиричным: Александр Евгеньевич с большой любовью говорил о Константине Георгиевиче, о Мещере, об утраченном духе старой Солотчи, поведал пронзительную историю о встрече Паустовского с Марлен Дитрих.. Всё это было настолько осязаемо и трогательно, что на глаза слёзы наворачивались, а под занавес Александр Евгеньевич прочитал рассказ «Последний чёрт», и вот тут уж все разулыбались… Он очень стеснялся аплодисментов, махал руками, видно, что ему было приятно, но очень уж неудобно. Великодушие и скромность. Мы подошли поблагодарить, обменялись с ним рукопожатиями:
- Спасибо, Паша, надеюсь, ещё свидимся…- с доброй улыбкой ответил мой учитель.
- Да уж наверняка, - стараясь справиться с нахлынувшими чувствами, ответил я…
Главное, что заставляет жить в ситуации, когда тебя предают близкие люди – чувство собственного достоинства. Важно чувствовать себя нужным, необходимым, но главное – быть таковым. Вы такой, Александр Евгеньевич, и Вы продолжаете жить. Глядя на Вас, я не раз ловил себя на мысли: передо мной – живой классик (извините за плеоназм). Спасибо Вам за уроки жизни. Надеюсь, свидимся.

Павел Ёжиков
_____________________________________

В память об Александре Осипове...

Передо мной книга. Евгений Осипов « Я жил, как и положено поэту... Избранное». Год издания - 2003-ий. Дарственная надпись принадлежит не самому поэту, а его сыну Александру:

(история издания книги Евгения Осипова очень интересная, надеюсь кто-то более компитентный в этом вопросе обязательно напишет её)

«Поддашись творческому игу,

На презентацию придя,

Людмиле подарил я книгу,

Романный дар её ценя!»

29 июня 2004 года.

Именно 29 июня 2004 года я познакомилась с Осиповым Сашкой, так звали его однокурсники, ну и я к ним примкнула. Книга с дарственной надписью принадлежит моей подруге, однокурснице Осипова—Л.А.

Я - Л. Ш., Людмила Шестова, с вышеупомянутой презентации вышла вместе с Сашкой и 1-я наша беседа была вокруг книги его отца. Мечтали устроить презентацию в библиотеке имени Горького.

2-я наша встреча случилась после того, как у него начались проблемы со здоровьем, и я в силу своей свободы водила его 10 дней подряд на массаж морозной зимой 2005 года. (Тогда он ещё пытался жить в одной квартире с мамой...)

Будучи музыкантшей, мне , конечно, было с ним интересно. Он не только меня просвещал, он меня ещё и развлекал.Он мог так изобразить ДЖАЗ, что и на концерт ходить не надо. Голос у него и могуч, и по тембру оч. и оч. красив... О том, что он сам красавец-мужчина, промолчу, потому что в поры нашего общения он был «ХУД, как ящЫчек...»-- его выражение, над которым я любила хохотать. Я вообще люблю общение радостное и весёлое, ему в то время не очень было до веселья, и мы благополучно расстались без всякого сожаления с обеих сторон.

НО, когда от одиночества и обид его спасали ВСЕ как могли, соответственно, и я снова включилась в этот процесс по просьбе моей подруги Л. А. Она меня то в больницу к нему с домашним супчиком пошлёт, то подарок велит отвезти в день его рождения—6 июня не всем удаётся родиться!!! Пушкину, да и нашему Осипову—ЛИТЕРАТОРУ с большой БУКВЫ( это без всяких ёрничаний с моей стороны).

3-ий период его одиночества ему скрасил, конечно же,

Р С Л!!! Горжусь, что я в своё время благодаря близким мне людям—(Е. С. Р.) работала в этом прекрасном учебном заведении преподавателем музыки.

Здесь, в Рязанском Свободном Лицее у Сашки случилась ЛЮБОВЬ и родился сын МИШКА!!! Вот кому работы выпадет изучать и издавать наследие деда и отца.
Работая в лицее, Александр Евгеньевич пишет прекрасный свой опус под названием "Вязкая память живицы".И публикуется он в роскошном рязанском альманахе «Литературная Рязань».

Последний шанс повидаться и порадоваться его успехам у меня был 6 июня 2011 года...Но он не пригласил меня на моих условиях, на том и раскланялись ...

Именно 6 июня 2011года на ночь я с удовольствием прочитала нигде неопубликованный пока опус Осипова " ДЕДИЧИ" ------и написала ему комплимент—рекомендацию:«Сашка! Жить надо так, КАК ты пишешь!»

И уснула с блаженством , в очередной раз понимая, КАК всё ОТДЕЛЬНО в этой жизни у каждого человека...Один и тот же человек может быть очень образованным и знающим литератором, при этом дважды якобы преданным и ничего не предпринявшим, чтоб дать свою фамилию сыну и принимать участие в его воспитании...

жить и осознавать, что ты являешься обузой и себе, и близким людям НЕВОЗМОЖНО...

Умер наш Сашка от одиночества, которое ему было
НЕВЫНОСИМО.

На прощание с ним я не ходила, по сему, бывая в районе его проживания, очень хочется зайти к нему побалагурить и похохотать на все наши темы,послушать его голос, его стихи и басни ...

Людмила Шестова . 13. 02. 2012 года.



Subscribe

  • (no subject)

    Хорошо в голове у ежа. Там златая на небе баржа. Под баржой дядя Паша сидит. На ежа всё глядит и глядит. Его кепка почти в облаках. Сигаретка…

  • (no subject)

    Иной вот живет как нелепый пес, Как будто бы всё не всерьёз. Плывёт как Муму мимо звездных мостов, Всегда ни к чему не готов. А небо смеется и любит…

  • (no subject)

    Позавчера к моему товарищу, крутому симфоническому контрабасисту Диме явился сантехник. Менять трубы в старом родительском советском санузле. Встреча…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments