Чикина (chikina) wrote,
Чикина
chikina

Category:

Старый литфак: продолжение. + статья А.Е. Осипова о Е. Маркине и Е.Осипове

vicpak:
Осипов

Сейчас, когда человек ушел, с сожалением обнаруживаю, что помню немногое и какими-то урывками…
Осталось какое-то общее впечатление, необычный образ этого человека – Александра Евгеньевича Осипова.
У нас он вел курс современной русской литературы и, как мне помнится, какой-то предмет типа «Выразительное чтение».
С первых лекций было видно, что литературу нашу он любит искренне и страстно. Эту страсть он старался до нас донести и особым содержанием своих лекций, своим артистизмом и эмоциональностью. Как тут уже замечали, писателей и поэтов он именовал по имени-отчеству, и рассказывал о них вещи, которых в хрестоматиях и учебниках было не прочесть. Создавалось впечатление, что всех он знал лично и со всеми жил в одном подъезде.

Разумеется, логика подсказывала, что этого просто не может быть  (хотя приведенные осиповские воспоминания о детстве, проведенном среди литераторов середины ХХ века, показывают нам, откуда в нем взялось это свойство), но вот это возникающее впечатление – с ним ничего было нельзя поделать, и мое уважение к этому человеку-энциклопедии росло с каждой лекцией. Одно из важных достижений Осипова в деле преподавания – он умел показать нам наших писателей не как каменные столпы нашей литературы, чьи лица взирали на нас из учебников еще со школьной поры, набили оскомину и умело игнорировались сознанием. Он сумел очистить их имена от этой наносной ороговевшей шелухи общественного мнения, пусть даже авторитетного литературоведческого, показывал нам их живыми людьми с живыми же горестями и радостями, близкими к нам и во времени, и в чувствах. Он умел заразить нас интересом к судьбам этих лишь формально известных нам людей, к их произведениям – волей-неволей начинало хотеться узнать о них больше. Те имена, с которых он смахивал перед нами учебниковую пыль, становились по-настоящему знакомыми и близкими. В принципе, все учителя литфака занимались этим же, но у Осипова это выходило как-то по-особенному ярко и действенно!
Он очень хорошо читал. Недаром его поставили преподавать выразительное чтение. Свои лекции, стихи и прозу изучаемых авторов читал он одинаково хорошо. Всем арсеналом чтеца он владел в полной мере – от драматических пауз и шепота до экспрессии, когда его голос становился резким и срывающимся, лающим. Это позволяло озвученным им текстам легко прошивать даже броню студенческого цинизма и доходить и до ума, и до сердца.
Подвижным было и его лицо. Когда он улыбался или смеялся, он как-то очень «по-ленински» щурился – с морщинками в уголках глаз, и даже интонации в голосе появлялись какие-то комично «ленинские» (тут я имею в вижу, конечно, растиражированный и сугубо позитивный образ Ильича). Вкупе с его внешностью разночинца XIX века это выглядело особенно колоритно.

Из каких-то эпизодов обучения сейчас помнится лишь несколько.
Самое яркое впечатление почему-то – чтение им «Дюжины ножей в спину революции» Аверченко. Если мне память не изменяет, он всегда поступал именно так – на лекции рассказывал о конкретном авторе, выгадывая по самый конец немного свободного времени, а потом говорил: «А сейчас я вам прочитаю небольшой отрывок…» И читал. Не помню почему, но Аверченко в осиповском исполнении меня очень сильно впечатлил. После этого я обегал пол-Рязани в поисках этой книги, разыскал-таки, купил и тут же прочел…

Еще какой-то фрагмент. Занятия по выразительному чтению. Осипов сидит перед группой, стоя рядом с ним отвечает студент – типичный троечник, который обычно мало что знает, но всегда выгребает на «трояк», усиленно поддакивая поправляющему его преподавателю. Осипов задает ему какие-то вопросы по поэзии, парень что-то неубедительно и вяло отвечает. В ходе этого диалога из уст Осипова проскальзывает упоминание Высоцкого. Паренек заметно оживляется (это одно из немногих знакомых ему имен) и подобострастно блекочет: «Ну, Высо-о-оцкий это вообще – ге-е-ений!» Но тут же осекается, увидев как досадливо покривился Осипов от этих слов. «Ну уж, ну уж, – окорачивает его Осипов. – Талантлив – безусловно. Но гений, – голова его сокрушенно склоняется набок, брови возносятся вверх, а взгляд печально замирает на какой-то точке на полу, – гений – это совсе-е-ем другое…»

В завершение курса выразительного чтения всем полагалось выучить наизусть кусок прозы или поэзии и прочесть его Александру Евгеньевичу. Он акцентировал наше внимание на том, что это должен быть не просто любой текст, а такой, который нам покажется чем-то особенным. Конечно, можно было схалтурить и взять Некрасова или Твардовского, которые наизусть учатся влет, но перед Осиповым халтурить было стыдно. Я решил, что у меня это будет непременно проза и непременно мною прочувствованная. В тот момент я находился под сильным впечатлением от «Военного летчика» Экзюпери. Отрывок оттуда я и выучил – он был специфическим и драматичным (с Сент-Эксом, в конце концов, произошло то, что он сам когда-то написал в этот отрывке), но мне очень хотелось прочитать Осипову именно его. На занятии все по очереди выходили, читали, Осипов внимательно слушал, для себя что-то помечал, благодарил, вызывал следующего. Не помню, чтобы он кого-то хвалил или критиковал – просто слушал, делал пометки и выводы. Большинство звучавших текстов были известными, лишь немногие подошли к задаче творчески, выбрав действительно любопытные отрывки, как по форме, так и по содержанию. Дошла очередь и до меня. Я вышел и прочел:
«Боевые подвиги? Однажды майор Алиас почему-то предупредил меня:
– Будьте осторожнее!
Быть осторожнее, майор Алиас? Каким образом? Истребители поражают сверху, словно молния. Летящий выше на полторы тысячи метров отряд истребителей, обнаружив вас под собой, может не торопиться. Он маневрирует, ориентируется, занимает выгодную позицию. А вы еще ничего не знаете. Вы – мышь, над которой простерлась тень хищника. Мышь воображает, что она живет. Она еще резвится во ржи. Но она уже в плену у ястребиного глаза, она прилипла к его зрачку крепче, чем к смоле, потому что ястреб ее уже не выпустит.
Так же и с вами. Вы продолжаете вести самолет, вы мечтаете, наблюдаете за землей, а между тем вас уже обрекла на гибель едва заметная черная точка, появившаяся в зрачке человека.
Девять истребителей обрушатся на вас по вертикали, когда им заблагорассудится. Времени у них хоть отбавляй. На скорости девятьсот километров в час они нанесут страшный удар гарпуном, который безошибочно поражает жертву. Эскадра бомбардировщиков обладает такой огневой мощью, что ей еще есть смысл обороняться, но один разведывательный самолет, затерянный в небе, никогда не одолеет семидесяти двух пулеметов, да и обнаружить-то их он сможет лишь по светящемуся снопу их пуль.
В тот самый миг, когда вам станет ясно, что вы под ударом, истребитель, подобно кобре, разом выпустив свой яд и уже выйдя из поля обстрела, недосягаемый, повиснет над вами. Так раскачиваются кобры, молниеносно жалят и снова начинают раскачиваться.
Значит, когда истребители исчезли, еще ничто не изменилось. Даже лица не изменились. Они меняются теперь, когда небо опустело и опять воцарился покой. Истребитель уже стал всего лишь бесстрастным очевидцем, а из рассеченной сонной артерии штурмана брызжет первая струйка крови, из капота правого мотора неуверенно пробивается первое пламя, которое сейчас забушует, как огонь в горне. Кобра уже успела свернуться, а яд ее проникает в сердце, и на лице судорожно вздрагивает первый мускул. Истребители не убивают. Они сеют смерть. И смерть дает всходы, когда истребители уже далеко.
Быть осторожнее, майор Алиас? Но каким образом? Когда мы встретились с истребителями, мне нечего было решать. Я мог и не знать о их появлении. Если бы они летели прямо надо мной, я бы даже не узнал об этом! Быть осторожнее? Но ведь небо пусто.»
Когда я закончил, Александр Евгеньевич, как и всем, сказал мне «спасибо», и  когда я встретился с ним взглядом, в его глазах мелькнуло удивление и любопытство. То, что я сумел выбором отрывка и его чтением вызвать у Осипова такую (пусть мимолетную) реакцию, мне почему-то до сих пор греет душу…
В. Пахомов
___________________
ventall:
Последний раз видел его давно. Встретились на улице (я в Рязани редко бываю), обнялись и просидели за пивом часа три.
Тогда уже он был печален. Год, наверное, 2007-й.

Как же мне жаль Осипова. О нём папа с такой теплотой рассказывал. Они от гопников на Семашко отбивались в 60-м или 62-м, не помню уже.
Двоих Саша выключил, мой будущий батя добавил ещё паре, остальные разбежались.
Батя говорил:
"Ааа, Сашка тебе преподаёт? Лучший боец в школе, таких больше не было. Никогда первым не лез, но сильный был очень и упорный"

Купцов и Гаранин

Меня там в комментариях просил однокурсник про Гаранина и Купцова написать.

Напишу тут, а потом, развёрнуто, там.

Знаменитая легенда литфака - как поссорились Ваня с Костей.
Выпили в "нулёвке". Потом оба залезли на бетонных лосей, что в фонтане.

Костя пытался на одном ускакать, Ваня слился. Утром звонок на кафедру: - - Константин Гаранин числится у вас?
- Да! На лекцию не явился сегодня.
- Умоляю, заберите из отделения!!! У нас сотрудники работать не могут от хохота, он второй час анекдоты травит из обезьянника!

Костя перестал здороваться с Ваней, типа друга бросил. Потом помирились.
_______________________

У всех бывших студентов обязательно есть воспоминания о двух-трех преподавателях, ради которых по-настоящему стоило учиться в ВУЗе. Их лекции были не «гранитом науки», а искусством, наслаждением. Для меня, выпускницы факультета русского языка и литературы, одним из них был Осипов.

Александр Евгеньевич Осипов, человек, одаренный актерским талантом, со стремительными жестами и затаенной грустью в глазах, читал «современную русскую литературу». Ощущение от его лекций было схоже с созерцанием фонтанов Петродворца: на твоих глазах совершалось чудо,  всеми гранями переливались и смешивались чувства восторга, преклонения перед силами природы и человеческим гением.

Он всегда оставлял после себя впечатление отстраненности от настоящего, «отшельничества в миру», обладания тайным знанием. В нем читалась печаль, как читается она в глазах мастера, понимающего, что его искусство канет в лету, ибо нет у него достойных учеников…
Н.Мартынова
________________________
Уход обязывает спохватиться:
Как мало мы ему, ах если б да кабы…
Постфактум человек – взъерошенная птица,
В мороз ютящаяся у трубы.
Нам жаль его? Он был великолепен!
Как пел! А как летал! И вот сейчас
Я чувствую, я верю в это слепо:
Он сам взирает с жалостью – на нас.

Олеся Воронцова
________________________
ЕВГЕНИИ. ЖИЗНЬ РЯЗАНСКАЯ

Удивить в наше время рекламой, презентациями и прочей
атрибутикой «коммерческого реализма» довольно трудно. Но это событие действительно
отозвалось во мне: в Рязани вышел сборник воспоминаний о творческой личности писателя
Евгения Маркина. Его талант справедливо отмечен благодарными земляками. Увидевшие до
этого свет три книги, выпущенные издательством «Пресса», составили своего рода собрание
сочинений замечательного мастера. Но удостоиться солидного сборника воспоминаний, кроме
воспоминаний об А. Сенине «Звезда звезды не затемнит», не приходилось никому.
Да просит великодушно читатель невольную ассоциацию с державинским
посланием «Евгению. Жизнь Званская», чему есть своё объяснение. Дело вовсе не в
удивительной судьбоносной и творческой схожести двух Евгениев – Осипова и Маркина.
Убедительно прошу не придавать никакого значения тому, кто первым из них будет
поименован: они бы сами, наверняка, могли бы тут же процитировать «Юбилейное»
В.Маяковского: «После смерти нам стоять почти что рядом». И даже не в том, что подарив
свой первый сборник, Маркин подпишет его: «Евгению Осипову, моему другу и учителю».
Г.Р. Державин считается по праву одним из столпов русского классицизма, одним
из неотъемлемых условий которого было следование девизу «В просвещении стать с веком
наравне». Классицистам было дано владеть способностью постижения гармонии любого жанра,
будь то ода, басня, трагедия, сатира или проза. Это означало не желание славы, не всеядность, а
справедливое требование называться Сочинителем. Вот почему я безо всяких натяжек, смещая
временные пласты, определяю Е.Маркина и Е.Осипова рязанскими классицистами.
Вышедший сборник «О Евгении Маркине» заставляет невольно лететь памятью к
недавней старине «вольной-вольной птицей». Евгений Викторович Осипов называл Евгения
Федоровича Маркина «лучшим поэтом в Рязани». Люди творческие, независимо от рода
занятия, являются носителями «вируса олимпизма», который склонен принимать любые
формы. «У поэтов есть такой обычай – В круг сойдясь, оплёвывать друг друга», - писал
Дмитрий Кедрин. Я не раз бывал свидетелем того, как А. Архипов, известный рязанский поэт,
разительно похожий на шолоховского Григория Мелехова, наседая Осипова, настойчиво
просил: «Скажи, кто лучший рязанский поэт?» Он требовал не только озвучить фамилию
- он требовал аргументированных доказательств. Жаль, что в их компании не было Бориса
Михайловича Шишаева, который смог бы охладить горячность «уроженца есенинских мест»,
пояснив, что «впитать ему от этих двух Женей, обладавших поистине академическими
знаниями, удалось столько, что если бы ни они - вряд ли сумел он обрести своё надежное
пристанище в литературе».
Эрудиция – слово городское. Не случайно одарённейший, но до срока ушедший
Геннадий Цуканов, владевший редким даром литературного критика, одну из своих статей
назвал «Провинция – Флоренция». Вот и у Евгения Маркина в образах, стихах, под сердцем
– село Клетино, его родина. Но для реализации таланта ему необходимы Рязань, Москва,
страна. Это душа его остается навечно прописана в Клетино, а «числится он по России». Так и
Е. Осипов, уроженец провинциального Борисоглебска, вдосталь помотавшийся по городам и
весям России, с ностальгией вспоминает речушку детства Ворону. Поразительно: у Е. Маркина
– речка Гусь, у Е. Осипова – Ворона, но улетают они сердцем в Рязань, где полноводно течет
Ока.
Генеральные линии маркинской поэзии давно определены и очевидны и не требуют
курсивного выделения. А потаенные кладези его дара, увы, не найдены. За скобками остается
поэт-философ, поэт-новеллист, поэт-языкознатец, поэт-ратоборец.
Опять невольно приходится сопоставлять Маркина и Осипова, сравнивая
их творческую и человеческую дружбу с отношениями Александра Куприна и Саши
Черного. Первый – удаль, размах, эпичность, взрывная сила таланта; второй – рефлексия,
утонченность, укоризна. И вместе с тем – роднящая их незащищенность, лютая ненависть
к различным проявлениям бюргерской пошлости и святое следование пушкинскому

завету: призывать «милость к падшим», неподдельный романтизм и восприятие жизненной
трагедийности, острое ироническое зрение и способность сохранить в себе детство. Это
было присуще и Осипову, и Маркину. Но у Маркина была более стойкой иммунная система,
помогавшая менее болезненно переносить житейские стихийные бедствия. Сама жизнь
диктовала их и вырабатывала у высоченного отрока умение упрямо и гордо продвигаться
вперед под шквальными ветрами судьбы.
Я не случайно поклонился «старику Державину». Ни Осипов, ни Маркин не имели
счастья получить напутствие личности такого масштаба, такого мощного таланта, такого
олимпионика. Их заметило само время, которое, опалив смертоносным огнем войны их
детство, определило в наставники Поэзию.
Позднее судьба сведет обоих с С.В. Максимовичем, который передаст им эстафетную
лиру великой советской поэзии, достойной правопреемницы Великой русской литературы.
Именно это и шифрует Е. Маркин в стихотворении «Оттава». Самому Максимовичу ни один
год приходилось хлебать варево, рецепт которого стал широко известен в 1937 году. Может,
отсюда общая любовь к личности и поэзии Ярослава Смелякова. В черновых набросках
Осипова остались такие строки:

Что поделаешь, падают звезды,
Незакатные имена…
И тревожны, и скорбны, и грозны
Их посмертные письмена.
То гремели они, то немели,
Неразлучные дети страны…
Краснобаями быть не умели,
А на выверку были красны.
Без особого блеска и лоска
Високосно погребены
Ярый тур Смеляков и Твардовский –
Неразменные старики.

В одном из писем Максимовича к Осипову он сообщает, что «часто бывает у Чагина,
где наслаждается старыми книгами, особенно поэзией: кого у них только нет! Полный Гумилев,
Мандельштам, Цветаева, Ходасевич, неизвестные стихи Пастернака». Имя П. Чагина невольно
ассоциируется с Сергеем Есениным. А на дворе хоть и «оттепель», но перлюстрации никто не
отменял…
В стихотворении Е. Маркина «Говоря откровенно», посвященному Е. Осипову, есть
такие строки:

Ведь глядит с поддержкою с портрета
На меня из-под усталых век
И про то сказавший,
И Про Это
В коммунизм ушедший человек.

Как сейчас перед глазами: маленькая кухонька квартиры Осиповых на улице
Пожалостина, ставший буфетом книжный шкаф с прикнопленным снимком автора поэмы «Про
это», круглый стол, а за ним два Евгения. Оба увлеченно «тыча в книгу пальчик» спорят о
переводах шекспировских сонетов Маршаком. Они хотели писать, и писали «про это», но
приходилось писать и «про то».
В первом ноябрьском номере «Приокской правды» за 1957 год была напечатана
небольшая эпическая поэма «Сказание о земле Рязанской» с посвящением «40-летию
Советской власти». Автором является Е. Викторов. Но мало кому известно, что это

литературный псевдоним Е. Осипова, и что поэма была написана в соавторстве с Евгением
Маркиным. А ведь это происходило во времена А. Ларионова, который старался отечески
опекать литературных чад рязанской земли. Разве можно вообразить в реалиях настоящего
такую картину: играющая на проезжей части в центре города ребятня (слова «пробка»
еще тогда не существовало) уступает дорогу «Волге», из которой выходит глава области и
спрашивает: «Где здесь живут Осиповы?» Неожиданный визит связан со срочным делом:
нужна текстовка к областному слету передовиком сельского хозяйства. Ларионов, конечно,
мог приказать, позвонить, наконец, послать порученца, но ему не нужно было завоевывать
голоса избирателей, он не желал работать на камеру. Я вовсе не умиляюсь. Я просто
стараюсь «посмотреть да посравнить», и вижу лишь пыль, клубящуюся на Московском тракте
вслед «птице-тройке».
Многие удивляются маркинским строчкам: «Я скоро, скоро стану дедом…» Откуда в
тридцать с хвостиком эдакое? Это не ностальгия по геронтологии, а кодировка предчувствия
неотвратимого, острейшее восприятие роковой скоротечности поэтического века. «Тяжел
удел поэтов всех времен. Тяжеле всех судьба казнит Россию», - предрек В. Кюхельбекер.
Действительно, ни Пушкину, ни Некрасову, ни Блоку, ни Есенину, ни Рубцову, ни многим
кому еще не удалось увидеть своих внуков, прочувствовать еще раз, что «ребенок – отец
мужчины».
Поразительно пугающее сходство жизненных изгибов Е. Маркина и Е. Осипова
выходит далеко за рамки статьи, предоставляя обширнейший материал для романистов,
драматургов, сценаристов. В одном из стихотворений, созданных в последние годы жизни,
Маркин напишет: «Сказал Чувакин: «Сберегите Женьку!» Осмелюсь внести небольшую
редакторскую правку, которая достойна памяти «лучшего поэта в Рязани», пережившего
Е. Осипова всего на 6 лет: «Сказал нам Маркин: «Изучайте Женьку!»
…Дочитана последняя страница книги о Евгении Маркине. Я закрываю глаза и
отчетливо представляю, вижу и слышу, как сутуловатый, но реально существующий вне
времени Маркин стучится в дверь. Я широко распахиваю ее и говорю: «Здравствуйте, дядя
Женя. Проходите. Папа дома и ждет Вас».

Александр Осипов
16.08.09




Subscribe

  • Дым на воде, на воде

    Не кукуй-ка ты, кукушка, Все закончены мечты, У меня, моя подружка, Больше нету красоты. Нет у глазок поволоки, Нету шёлковой косы. Всё одни…

  • Плакали, курили, пили коньяк

    Плакали, курили, пили коньяк, Гладили кошку во дворе под грибком, Смотрели, как на небе растет полынья С жёлтым внутри огоньком. Там ты превращался в…

  • Зимняя пацанская песнь

    У меня есть человек, Я зову его Бацилл. Он не нравится братве, Потому что имбецил. а намекает, что велик, И умён, и многолик, И всё такое. Он ничем…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments